БИ-2 «Я никому не должен, Я никому не верю»

Действующие лица фильма «Таежная повесть»:

Акима (охотник-любитель, так и не ставший промысловиком).

Гога, Эля (это не клички, а имена,- любители Печорина).

Для Виктора Астафьева, автора «Сна о белых горах», Гога Герцев, один из героев рассказа, был бичом.

Аким познакомился с Герцевым, когда тот был еще студентом-геологом, проходил в их краях практику. «В его молодые годы знал и умел до удивления много. В отряде его уважали, но не любили».

Окончив университет, он тут же ушел из геологов, бродит, где хочет, делает, что вздумается, ограничив свои потребности до минимума. Когда обойдет приенисейскую тайгу, устанет от нее, переберется на Ангару, по ней к Байкалу, после — на Лену — все пути земные перед ним открыты…

Зимой работает то грузчиком на пристани, то слесарем и дежурным электриком на лесопилке. Успел обзавестись семей, жена с дочкой жили в Красноярске.

«Семья — моя грубая ошибка», — рассказывал он библиотекарше Людочке. А позже и Эле, за 12 минут объяснив ей, что без него она своего папу, известного эпидемиолога Сковородина, ну никак не найдет.

Герцев не вредил тайге, уважал ее, но пренебрегал тем, что именуется душой. Он был опытный таежник, ни в чем не уступающий Акиму. С Акимом они схлестнутся, когда Гога за бутылку портвейна выменяет у Коряги медаль и сделает их нее блесну. Еще и инициалы свои выбил, подонок.

(Справедливости ради, любой рыбак скажет, что покупать медаль за бутылку (1 р.) глупо, если есть «Шторлинг» за 22 копейки отменного качества. Никто не будет делать из медали блесну, металл-то нагартован).

Астафьев просто ненавидит Герцева. Этот Герцев у него исчадие ада, он сеет зло, где только появляется. Известный литератор Эйдельман даже вступил в переписку с Астафьевым по этому поводу.

Эйдельман Астафьеву:

«Когда доходит дело до «корня зла», обязательно появляется зловещий горожанин Гога Герцев. Страшны жизнь и душа героев «Царь-рыбы», но уж Гога куда хуже всех пьяниц и убийц, вместе взятых, ибо от него вся беда.

Помните, у Толстого в Хаджи-Мурате: «Чувства, которые испытывали все чеченцы, были сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми…и желание истребления их, как крыс было естественным, как чувство самосохранения».

Вы нарушаете главный закон российской мысли: размышляя о плохом, ужасном, прежде всего, винить себя, брать на себя, помнить, что нельзя освободить народ внешне более, чем он свободен изнутри. Чем страшнее народные несчастья, тем в большей степени их первоисточники находятся внутри, а не снаружи».

Астафьев Эйдельману:

«Не отвечай на зло злом, оно и не прибавиться, так вот, на Ваше черное письмо, переполненное не просто злом, а перегнившим гноем еврейского высокомерия, не отвечу злом».

Эйдельман Астафьеву:

«В диких снах не мог вообразить во «властителе дум» столь примитивного, животного шовинизма. Несколько раз елейно толкуя о христианском добре, Вы постоянно выступаете неистовым «око за око» — ветхозаветным иудеем. Подобный тип мышления и чувствования — уже есть ответ о причинах русских и российских бед».

Такие дела… Вроде интеллигентные люди, а ругаются, как промысловики в избушке:

Из дневника промысловика:

добрались до зимовья, разбираем вещи. Вечером скандал.

ходили на рыбалку, заготовка дров. Вечером большой скандал.

И вот астафьевский ответ на этот гнусный еврейский поклеп — Аким.

Прибыв по Эндэ в избушку,

Вот она — Эндэ.

Аким находит там Элю. Эля промочила ножки, доверясь коварному Гоге, и теперь в беспамятстве лежит на грязных, вонючих нарах.

Это она, московская чика в кедах, покоряющая тайгу с ракеткой в руках, должна теперь укрываться тряпьем и тихо стонать. Позвольте, а где же Гога? Где-где, в Энде! Не по руке рыбу словил ну и того… убился.

Аким, засучив рукава, принялся за дело. Надо спасать Элю!

Эля и вот такая избушка — две вещи несовместимые!

А как же договор и взятый аванс 500 рубликов? Кто рыбу, дрова будет заготавливат? Кто соболя добыват? — грозно могла спросить Акима жена, но нет жены у него. Молодой, неженатый. И увидев Элю, Аким незамедлительно влюбился. Дороже этой девушки у него на всем белом свете теперь нету. И Эля, оклемавшись, тоже, того… потянулась к Акиму. Но он, хоть и дрожал, но держался. Эх, Акима, ты теперь во френдзоне оказался и сам не заметил, как, хоть и лежите с Элей вместе.Ты теперь вроде папы у Эли, которого она так долго искала.

Меж тем наступила зима.

А у Акима ни запасов, ни дров, ни соболей. Аванса, так думаю, тоже нету.

Да, и Элю надо из тайги выводить, она такая, блин, слабая и болезненная. Ни в избе, ни тайге от нее толку нету. Может только, разобидясь, рябчиками швыряться. Аким рябчика подберет, вздохнет и скажет: «Все равно ты хоросий человек и я тебя никогда не оставлю». Конечно, хороший. И девушка она самое-то для совместной жизни. Хоть с Гогой , хоть с Акимой.

Удивительно, но были и есть женщины охотники-промысловики. Охотницы.

Для меня характерен эпизод, когда Эля, хороший человек, прощаясь, берет пятерку у Акима. Пятерку, которую он у кого-то перезанял, чтобы девушка не тряслась на автобусе в Красноярске, а взяла такси.

«Да что ты, меня мама встретит», — сказала та, засовывая деньги в рукавичку. Папа, видать, так и не соизволил поинтересоваться, куда дочурка подевалась.

Я не знаю, что надо было делать Акиму, который обнаружил у себя в избушке больную девушку. Не знаю. Зато уверена, что он должен был взять в тайгу рацию, пилу «Дружба», что он обязан отработать по договору, который заключил с охотхозяйством. Что он на все капризы прынцессы должен был показать ее место, а не потакать . Да он ее полюбил! — скажете вы. Любовь?

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Без меня, одна, скажи,

ты б могла уснуть, не слыша

липы шороха над крышей –

голоса моей души?

Без меня, без этих слов,

еле слышно, оробело

к твоему приникших телу,

словно сонмы легких снов,

без меня, наедине

с горьким привкусом утраты,

словно сад, вдыхая мяты

пряный запах в полусне? (Райнер Мария Рильке).

— Ему больно! Ему, видите ли, больно! — начала она придушенно. — А мне нет? — завизжала вдруг: — А мне нет?! — И начала хлестать рукавицей по лицу, еще бесчувственному, неоттертому. — Гад! Гад! Гад! Ты куда меня привел?

Почувствуйте разницу, как говорится.

Все эти трое молодых людей в рассказе не проходят инициацию, не взрослеют.

Один в Энде плавает, не справившись с большой рыбой, молодой современный сам себе бог. Аким с Элей как будто состарились, так и не повзрослев.

«Ветром отжимало мокреть в углы глазниц, и она там бело смерзалась. Весь «пана», такой уверенный, разворотливый, умелый в лесу, не то чтобы жалкий был, а потерянный какой-то, до крика одинокий, всем здесь чужой, никому не нужный».