«Почему мы одних любим, а других — замуж берем?..»

Актер Александр Михайлов читает сценарий: «Шахтер Павел Зубов приехал в родную деревню повидать родителей, а уехал в свой заполярный Никель с 14-летней дочерью Полиной; сиротой, потомственным алкоголиком; цыганом; собакой и коровой».


— Что это такое, вообще?
— Хорошо, пусть он корову оставит, — пошел на уступки сценарист Валентин Дьяченко.
— Не буду я в этом сниматься!
— Ты погоди, ишь, горячий какой!.. Пусть Искра слезу выжимает коровой-кормилицей и толстой собакой, мы в фильме кое-что другое пустим. Эдакую достоевщину.


Михайлов заинтересованно придвинулся к сценаристу.

-Да, так вот. Когда я сидел в Инте… А ты не знал? Десятку на шахте по 58-ой. Я, брат, и в забое могу, и на экскаваторе, и по плотницкой части. Там и начал я сочинять, записывать. Такого насмотрелся…»


Сценарист стал сам себя цитировать: «рассказ «Дерьмо»: Меня била крупная дрожь. Отвык я убивать…Над лагерем, над тундрой ярко розовели длинные, прозрачные, как перья, гроздья облаков…»

Михайлов опасливо отодвинулся.
— Да не боись, че ты. Так вот, привозят к нам в лагерь овчарок. Это бабы, которые в войну с немцами спали, да еще и детей прижили. Работали не хуже мужиков, в забой лезли, по колено в воде. Нечего им терять уже было…
Дьяченко задумался. «Да, надо, чтобы Настена эта была худенькая, безропотная. И чтоб рано померла. И чтоб детишек отовсюду собирала, разных чтоб. Цыгана, чтоб! Чеченца, армянина, узбека…»
— Давай на цыгане остановимся!..
— Ладно, ну и от русского-пьяницы!
— Само собой…

«И вот ты приезжаешь, а батя тебе выкладывает, мол, Настена умерла, забирай Полю, твоя она дочь, и ДНК делать не надо, всей деревней верим.
Ты его на смех поднимаешь и решаешь смыться. Но тут… ты видишь Полю, и вовсе это не Поля, а Настена, невеста твоя и тебе вроде опять (не опять, а снова) 18 лет!

Теперь, что бы ни сказала Поля, ты все послушно исполняешь. Ты готов всех отказников Ставрополя усыновить, если Настя-Поля прикажет.

И ты опять от любви шальной, вся муть с сердца вымылась. Ноздрями жадно запах ловишь, запах ее волос. И невозможно видеть ее, и не видеть невозможно. И в армию скоро, на три года. Мука эта…

Знаешь, в отряде у нас целка была. Девчонка глупая, курносая. И мы целину эту охраняли, спать к стенке укладывали, закрывали собой, чтоб не тронул никто, не изнасиловал. Запах ее я и посейчас помню. Сладкий, как вызревший виноград в конце сентября. Сорт «Лидия»… Зачем ты спал с Настеной до армии?..»
Михайлов растерялся.

«И вот все тебя жалеют, а ты счастлив. Непрожитая, обманувшая жизнь с мягкой материнской улыбкой повернулась к тебе, разрешая жить ее так, как ты хочешь, как мечтал до проклятого материнского письма про измену Настены.
Как и жив тогда остался! Злоба помогла выжить, глухая темная злоба. И поклялся никогда не возвращаться в родной дом, где предают. И мать, и та, кого больше жизни любил.
Будешь мотаться по тундрам, радоваться случайному женскому теплу. И платить за любовь.

Такой, значит, подарок судьба тебе преподнесла. Ты летаешь по этому своему руднику. Ты весел и счастлив, как мальчишка. Путаешься, то и дело называешь Полю Настеной. И вот однажды»…

— Готов сценарий? — в комнату заглянула режиссер Искра Бабич.


— Все, как договаривались: детей забирает, собаку, Поля с корзинкой. Сцена прощания с отцом-пьяницей. Цыган заговорил. Все, как договаривались, товарищ Искра.


— Давай, не подведи. Если справимся, еще заказ светит: про детский дом.

Сценарист Дьяченко и актер Михайлов переглянулись.